Русский язык, запрещённый в России

Когда в Кремле решили отстаивать так называемые «традиционные ценности», Госдума принялась штамповать запреты на русский мат. Чтобы разобраться, почему российское государство в XXI веке борется с русскими словами, надо поговорить почти обо всём: от берестяных грамот и дворянских салонов до феминистской поэзии, советского образования и песен Алёны Швец.

Начало для привлечения внимания:

Эта статья не могла бы появиться ни в одном российском СМИ. Во всяком случае, в своём полноценном виде – без чопорных недомолвок, без точечек, без неуместных синонимов в скобочках.

Начало настоящее:

Года до девяносто восьмого в квартире моих родителей не было телефона. Звонить ходили к соседям или к тёте Тамаре. Однажды летом после первого курса инъяза мне надо было созвониться со знакомым американцем. Тот собирался приехать из Питера, чтобы поглазеть на мой родной город.

Тётя Тамара, когда я пришёл, была с похмелья. Пока я звонил своему американцу, она ковыляла туда-сюда по тесной однокомнатке – заспанная, мрачная, волосы дыбом, в одной ночнушке. Телефон стоял на тумбочке в крошечной прихожей, у двери в комнату. А в комнате лежала, почти никогда не вставая, бабушка Оля. В какой-то момент бабушка что-то сказала. И тётя Тамара раздражённо буркнула в ответ:

— Костя там по-английски разговаривает, а я хожу с голой пиздой.

Смысл, как известно, рождается в контексте. Чтобы понять слова тёти Тамары, надо много чего иметь в виду. Надо знать, что тётя Тамара выросла в послевоенной деревенской нищете. (Она раз десять мне рассказывала, как однажды, школьницей, была в Ленинграде и видела вкусную еду в гастрономе на Невском.) Надо учесть, что она всю жизнь – от ПТУ до пенсии – проработала на одном заводе. Надо помнить, что дело происходило в райцентре.

И надо, конечно, знать, какое именно место в русском языке занимает так называемый мат.

Сразу оговорюсь, что место это не уникально. Представление о «плохих словах» знакомо носителям любого крупного современного языка. Шведский, входящий в 2% крупнейших языков мира, – не исключение. Однако «плохие» слова в разных языках могут отличаться друг от друга степенью и природой «плохости». И в этом смысле у слова «пизда», которое сказала в тот памятный день тётя Тамара, нет эквивалента в современном шведском.

Это, конечно, не значит, что на шведский нельзя перевести базовые значения четырёх главных корней, на которых держится русский мат. «Пизда» – это fitta, «хуй» – kuk, «ебать» – knulla, «блядь» – hora. Невозможно другое: вызвать у читателя шведского перевода этого текста то же чувство праведного гнева и/или брезгливости, которое испытают многие читатели русского оригинала.

Сейчас я постараюсь объяснить, почему невозможно.

***

Начну с бесплатного сюжета для шведской антиутопии.

Представьте себе, что в одну ненастную ночь всех членов шведского риксдага, включая самых либеральных и прогрессивных, ударяет в голову молния, но только не насмерть, а хуже. Поутру они все встают, едут на работу и принимают новый закон о государственном языке. «При использовании шведского как государственного, — гласит закон, — не допускается использования слов knulla, fitta и kuk».

Шведская общественность в шоке. Вскоре, правда, выясняется, что никто точно не понимает, как это – «использовать шведский как государственный». В смысле, в рассылках из налоговой? В названиях мебели из «Икеи»? Ну, тогда ничего. Жить можно.

Однако не тут-то было. Ёбнутый молнией риксдаг понимает свой промах. Он начинает штамповать более конкретные запреты.

Ррраз! – и слова knulla, fitta и kuk запрещено говорить по радио и телевизору.

Два! – и фильмы с ними запрещено показывать в кинотеатрах.

Три! – их запрещено употреблять в СМИ.

Четыре! – их запрещено произносить в публичных выступлениях.

Пять! – их запрещено писать в популярных блогах.

Шесть! – их запрещено говорить в театрах.

Семь! – книгу, в которой хоть раз встречается хотя бы одно из этих слов, можно продавать только в запечатанной упаковке с наклейкой «Содержит плохие слова».

Восемь! – любая социальная сеть обязана в течение суток удалить любой пост с любым из этих слов по первому же требованию.

А за нарушение запретов – штрафы и отзыв лицензии.

Пока читатели шведского перевода моего текста пытаются себе такое представить, читатели русского оригинала испытывают невольную радость узнавания. По крайней мере, если они, как и я, родом из Российской Федерации. У нас вся эта антиутопия давно одобрена Госдумой в трёх чтениях и подписана Путиным.

Вернее, не так уж давно. Закон о госязыке с туманной формулировкой об «использовании русского как государственного» существует с 2005-го, но все конкретные запреты на использование «плохих слов» (см. выше) приняты за последние десять лет – после того, как путинская олигархия решила стать оплотом «традиционных ценностей».


Näverbrev 955, Novgorod, 1140-1160.

При этом русские «плохие слова» не перечислены ни в одном из многочисленных запретов на их употребление. Объяснять, какие именно слова «плохие», якобы должны «эксперты-филологи», у которых «есть соответствующие словари и исследования». В переводе с языка депутатов Госдумы на человеческий это означает: всем и так должно быть ясно, о чём речь.

Российские запреты на мат очень показательны. Они, во-первых, иллюстрируют ритуальный характер немалой доли нынешнего российского законотворчества как такового. Настоящая власть в России принадлежит тем, кому закон не писан, – администрации президента и силовым органам. Основная роль Госдумы – снабжать силовиков формальными поводами для произвола и совершать магические пассы, изображающие борьбу за «нравственность».

Во-вторых, запреты на мат свидетельствуют о вере в магическую силу самого мата. И в этом смысле Госдума вполне отражает российское общество. В середине десятых 87% россиян поддерживали запрет на любое использование мата в публичной сфере. 37% клялись, что «никогда» не говорят матом. Лишь 10% готовы были признаться, что матерятся «часто».

Эти цифры выглядят особенно дико, если учесть, что русские матерные корни несравненно функциональней своих ближайших эквивалентов в том же шведском. Русский, как и все славянские языки, обладает пышной морфологией. Любой расхожий русский корень можно обвесить со всех сторон приставками и суффиксами. Едва ли какие корни демонстрируют это с большей наглядностью, чем -хуй-, -пизд- и -еб-: охуенный, хуеватый, хуёвина, хуйня, прихуячить, отхуярить, пиздец, пиздеть, спиздить, пиздануть, пиздатый, припизднутый, ебанутый, невзъебенный, выебнуться, съебаться, наебениться и т. д., и т. д., и т. д. Всякое событие, связанное с сильными эмоциями, можно запросто описать при помощи мата. И невероятно даже не то, что более трети россиян якобы не используют всё это лексическое богатство в собственной речи. Главная дичь в том, что чуть ли не девять из десяти ничтоже сумняшеся одобряют запрет на его использование в кино и литературе.

Здесь впору совершить экскурс в историю. По легенде, популярной среди носителей русского, мат попал в русский язык из речи монголов, во времена Золотой Орды. Но это, конечно, полная хуйня, причём хуйня с откровенно расистским душком – дескать, азиатские варвары заразили невинную Русь «сквернословием». Все главные матерные корни восходят как минимум к праславянскому, а то и к праиндоевропейскому. В знаменитой новгородской берестяной грамоте №955 (XII век) Милуша пишет Марене: пускай твоя дочка поскорей выходит замуж за Сновида – «да напьётся пизда». В грамоте №35 из Старой Руссы (тот же XII век) один брат наставляет другого: «еби лежа», то есть «не выёбывайся».

Как видно из письма Милуши к Марене, слово «пизда» не просто имелось в древнерусском – оно не считалось неприличным. Грамота №955 снабжена красивыми буквицами и даже картинкой, чтобы выглядеть поофициальней и попраздничней; как-никак, речь идёт о браке. Превращение обыкновенного слова, обозначающего женский половой орган, в страшный-ужасный мат случилось гораздо позже – когда половое ханжество и, самое главное, определённая манера речи стали важнейшими маркерами социального статуса.

Из этого не следует, что древнерусское общество было эгалитарным и сексуально раскрепощённым в том смысле, какой мы вкладываем в эти понятия сегодня. Совсем не следует. Просто та специфическая «утончённая» форма чопорности и неравенства, которая стоит за отношением к мату, сложилась в России примерно тогда же, что и в Европе: в «галантном» XVIII веке и викторианском XIX.

Праведный гнев и/или брезгливость, охватывающие многих носителей русского при виде слова «пизда» или «хуй», – в немалой степени наследие российских дворянских гостиных и прежде всего правил межгендерного общения в этих гостиных. Если мужики в деревнях могли таскать баб за волосы и выбивать им зубы без куртуазных изысков, то дворянам послепетровского образца приходилось ставить женщину на место как-то иначе. Другими словами, и в европейской, и в российской элите произошёл ребрендинг патриархата. Обращаться с дворянками просто как с имуществом стало не комильфо, однако держать их за вечных детей никто не запрещал. Русская классика пропитана этой «галантной» инфантилизацией женщин. Хорошая дворянка, как мы помним со школы, – это «чистейшей прелести чистейший образец». Она имеет «головку» вместо «головы», «ножки» вместо «ног» и воркует о чем-нибудь не слишком взрослом – как правило, по-французски и уж во всяком случае без «грязных» слов.


Näverbrev 955

В общем, как написала поэтесса Екатерина Симонова, наша современница, в самом что ни на есть XXI веке:

У порядочной девушки на словах нет вагины, пизды, вульвы,
Вообще первичных половых признаков.

На этом месте у шведских читателей (особенно если они, как одна моя знакомая, фанатели в юности от Александры Коллонтай) возникнет закономерный вопрос: погоди, а ваша знаменитая революция? Даже у нас тут, в Швеции, без революций, чопорность как-то за двадцатый век порассосалась. Пизды с вульвами появились у всех, включая обеспеченных белокурых девушек, голосующих за правых. А у вас большевики прогнали и поубивали всё дворянство. Как же дворянские представления о гендере и языковых приличиях выжили в СССР?

У большевиков поначалу и правда была на редкость либеральная политика и риторика в половых вопросах. Только длилось это недолго. СССР, при всём его официальном культе прогресса, имел три ключевые черты всякого консервативного общества: сплошных мужчин у власти, системную показуху и замалчивание проблем. В советской публичной сфере врали и недоговаривали обо всём – в том числе об очевидном. Патриархальная лакировка сексуальной и гендерной действительности легко вписывалась в тотальную советскую лакировку реальности как таковой. У советских гражданок «не было» проблем с едой, жильём, одеждой и свободой слова, а заодно, до кучи, у них «не было» пизды, клитора и месячных.

Снова Екатерина Симонова:

«Помните, ещё тогда не было прокладок –
Просто стирали тряпки, каждый день стирали тряпки.
Нужно было только получше прятать их, пока сохнут –

Стыдно, если кто-то из мужчин увидит».

Если проблем с товарами и политическими правами «не было», потому что СССР был лучшей страной на свете, то гениталий и месячных «не было», потому что иметь их было «некультурно». Большевики быстро свернули эксперименты с новой «пролетарской» культурой, популярные в первые годы их власти, и установили культ «высокой культуры», в основе которой лежала – и продолжает лежать – классика дворянского искусства.

Слово «культ» здесь не означает, что сама эта классика чем-то эстетически плоха; она, стоит ли говорить, местами великолепна. Культовый характер носила – и продолжает носить – подача этой классики. Гуманитарная сторона советского образования была вполне классической и по содержанию, и по сути: она заключалась не в обучении анализу и критическому мышлению, а в усвоении готового культурного кода. Спору нет, лицом страны были рабочий и колхозница, но открывать рот в публичной сфере рабочему и колхознице дозволялось лишь тогда, когда они говорили по бумажке казённым и/или пафосным языком, выцеженным из речи своего официального классового врага – дореволюционной аристократии.

Чтобы понять отношение к мату, остаётся лишь добавить в этот ядрёный замес из патриархального ханжества и культурной зубрёжки нравственность. В СССР «высокая культура» – опять же, как водится в консервативных обществах, – была крепко спаяна с представлением о высокой морали. Обвинение в «некультурности» было равносильно обвинению в безнравственности.

В нынешнем русскоязычном мире эта спайка хоть и ослабла, но никуда не делась.

Учитывая, что образцом «культурности» служит небольшая (и нередко уже мёртвая) часть образованной элиты, большинство носителей русского языка заведомо «некультурны» или «не вполне культурны». А значит, они всегда могут навлечь на себя обвинения в нравственной неполноценности. Использование мата, независимо от цели, – высшее проявление «некультурности», и столкновение с матом «на людях», в публичной сфере, видимо, вызывает у многих нечто вроде моральной паники и защитного рефлекса: скорей отмежеваться, откреститься от «скверны». Борьба с матом – легкодоступный суррогат борьбы за мораль, причём прежде всего свою собственную.

Верное и обратное: сознательное употребление мата в публичной речи автоматически бросает вызов системе – причём сразу всей системе. Именно этот вызов я отчётливо помню в реплике тёти Тамары:

— Костя там по-английски разговаривает, а я хожу с голой пиздой.

Тётя Тамара материлась сравнительно редко – как говорится, «по делу». В данном случае дело было более чем достойным: я, избалованный единственный сын, который с раннего детства имел возможность досыта есть, пинать хуи и читать книжечки, учился теперь на инъязе и якшался в Питере с интеллигенцией и американцами, весь такой молодой, чистенький и охуенно «культурный». Я был наглядной, пиздящей по-английски демонстрацией несправедливости этого злоебучего мира. В другой раз тётя Тамара перенесла бы такую демонстрацию молча. Но, видимо, не с похмелья в начале дня.

***

Закончить этот затянувшийся текст хочется на какой-нибудь ударной ноте. Пусть этой нотой будет вот какое наблюдение: кажется, мы живём в неповторимую эпоху, когда протестный потенциал русского мата используется на все сто.

В фольклоре мат процветал всегда, но в публичное «авторское» искусство начал проникать в восьмидесятые, во время перестройки. Как изобразительному средству мату тогда крупно повезло: он попал в песни Егора Летова и Янки Дягилевой, двух безусловных гениев сибирского панка. После распада СССР это везение на какое-то время кончилось. В полном соответствии с ролью, отведённой ему в патриархальной системе координат, мат, как правило, служил в кино и музыке проводником токсичной маскулинности а ля рюс.

Но в новом веке случились три вещи: путинский «консервативный поворот», торжество соцсетей и вступление глубоко несоветских миллениалок, а затем и зумерок, в активный творческий возраст. Пока путинский режим, состоящий из стареющих мужиков советской закалки, отстаивает «традиционные ценности», русскоязычные девушки создают в интернете поп-культуру, в которой есть что угодно, кроме чопорности и токсичного мачизма.

Выше я цитировал стихи из хрестоматии «Поэтика феминизма», но сейчас я говорю даже не о фем-панке вроде группы «Позоры» («Я буду ебаться только с сексистами, то есть буквально со всеми»). Речь именно о массовом искусстве – о том, что собирает сотни тысяч, миллионы просмотров и прослушиваний:

Все думают я милая
А я ругаюсь матом
Вы говорите «добрая»
А я пошлю вас на хуй

Эту песню девичьего дуэта too much, от которого за версту разит ушлым продюсером, наверное, не назовешь эталоном политически сознательного феминизма. Но часть её успеха явно кроется в вызове, который женский мат автоматически бросает инфантилизации женщин – гнилой разводке про «чистейшей прелести чистейший образец», которому не положено выражать никаких эмоций, кроме восторга и умиления. На текущем этапе истории русского языка самая невинная гетеронормативная песенка про секс или японские мультики ещё звучит как дюжина ножей в спину патриархата, если поётся девушкой и матом:

Пошёл на хуй со своей молекулярной физикой
Я хочу трахаться и хочу быть твоей

(Алёна Швец)

Я милая что пиздец!
Милая что пиздец!
И если мы в аниме
То называй меня Рем

(Лесли, Molly Moon)

Не спрашивайте, что такое «Рем», я не знаю. Не знаю я и как долго протянется это прекрасное время многозначительного гёрлпауэрного мата в русскоязычной поп-музыке. Надеюсь, что не слишком долго. Не потому, что мат куда-то исчезнет, а потому что он перестанет быть матом: корни -хуй-, -пизд- и -еб- из магических символов Преступной Некультурности перейдут в обыкновенный грубый регистр, уместный в одних контекстах и ненужный в других. Как это случилось со шведскими словами kuk, fitta и knulla.

Русский мат остаётся матом, покуда в русскоязычных обществах доминируют традиционные ценности: власть мужчин, показуха, замалчивание и кастовая система, завязанная на «культурности». Чем меньше всего этого, тем видней, что употребление мата как такового не имеет ничего общего с этикой. Екатерина Симонова хорошо сформулировала отношение к «плохим словам», которое, надеюсь, будет обычным для взрослых носителей русского языка в не очень далёком будущем: «…мат меня не пугает, не тревожит, не привлекает, не возмущает, не восхищает. Это просто одно из многих художественных средств. Какие-то моральные выводы здесь делать нет смысла, потому что их просто не существует».

От себя добавлю: чем меньше мы зацикливаемся на мате, тем проще обсуждать языковые явления, которые действительно связаны с этикой. Словоупотребление делается этической проблемой, а не вопросом «хороших манер», когда оно бьёт сверху вниз по живым людям. Именно в этом, скажем, кроется фундаментальная разница между неприличностью слова «хуй» и неприемлемостью слова «жид» в современном русском.

Впрочем, это тема для другой большой статьи о нормативных аспектах языкового поведения. А сейчас, под занавес, позвольте процитировать частушку, которую пела с подругами моя бабушка Валя в деревне Крапивно Гдовского района почти девяносто лет назад:

Эй крапивенски мальчишки
Чем вы рыбу удите?
Обсмеять вы нас хотите
Хуеваты будете!

Стоит помнить, что гёрлпауэрный мат родился не в соцсетях и даже не в перестройку.

Konstantin Zarubin • 2022-02-01
Konstantin Zarubin är författare och språklärare, och skriver gärna om nästan allt men helst om människor som älskar böcker, vetenskap och självrannsakan.


Lyktan är en flerspråkig kulturtidskrift med ett särskilt intresse för mötet mellan språk. Med utgångspunkt i ”konst för alla” skriver vi om konst, kultur och flerspråkighet. Vi är politiskt och religiöst obundna och drivs fristående med Konstfrämjandet Västmanland som huvudman. Kontakta oss

Русский язык, запрещённый в России

Когда в Кремле решили отстаивать так называемые «традиционные ценности», Госдума принялась штамповать запреты на русский мат. Чтобы разобраться, почему российское государство в XXI веке борется с русскими словами, надо поговорить почти обо всём: от берестяных грамот и дворянских салонов до феминистской поэзии, советского образования и песен Алёны Швец.

Начало для привлечения внимания:

Эта статья не могла бы появиться ни в одном российском СМИ. Во всяком случае, в своём полноценном виде – без чопорных недомолвок, без точечек, без неуместных синонимов в скобочках.

Начало настоящее:

Года до девяносто восьмого в квартире моих родителей не было телефона. Звонить ходили к соседям или к тёте Тамаре. Однажды летом после первого курса инъяза мне надо было созвониться со знакомым американцем. Тот собирался приехать из Питера, чтобы поглазеть на мой родной город.

Тётя Тамара, когда я пришёл, была с похмелья. Пока я звонил своему американцу, она ковыляла туда-сюда по тесной однокомнатке – заспанная, мрачная, волосы дыбом, в одной ночнушке. Телефон стоял на тумбочке в крошечной прихожей, у двери в комнату. А в комнате лежала, почти никогда не вставая, бабушка Оля. В какой-то момент бабушка что-то сказала. И тётя Тамара раздражённо буркнула в ответ:

— Костя там по-английски разговаривает, а я хожу с голой пиздой.

Смысл, как известно, рождается в контексте. Чтобы понять слова тёти Тамары, надо много чего иметь в виду. Надо знать, что тётя Тамара выросла в послевоенной деревенской нищете. (Она раз десять мне рассказывала, как однажды, школьницей, была в Ленинграде и видела вкусную еду в гастрономе на Невском.) Надо учесть, что она всю жизнь – от ПТУ до пенсии – проработала на одном заводе. Надо помнить, что дело происходило в райцентре.

И надо, конечно, знать, какое именно место в русском языке занимает так называемый мат.

Сразу оговорюсь, что место это не уникально. Представление о «плохих словах» знакомо носителям любого крупного современного языка. Шведский, входящий в 2% крупнейших языков мира, – не исключение. Однако «плохие» слова в разных языках могут отличаться друг от друга степенью и природой «плохости». И в этом смысле у слова «пизда», которое сказала в тот памятный день тётя Тамара, нет эквивалента в современном шведском.

Это, конечно, не значит, что на шведский нельзя перевести базовые значения четырёх главных корней, на которых держится русский мат. «Пизда» – это fitta, «хуй» – kuk, «ебать» – knulla, «блядь» – hora. Невозможно другое: вызвать у читателя шведского перевода этого текста то же чувство праведного гнева и/или брезгливости, которое испытают многие читатели русского оригинала.

Сейчас я постараюсь объяснить, почему невозможно.

***

Начну с бесплатного сюжета для шведской антиутопии.

Представьте себе, что в одну ненастную ночь всех членов шведского риксдага, включая самых либеральных и прогрессивных, ударяет в голову молния, но только не насмерть, а хуже. Поутру они все встают, едут на работу и принимают новый закон о государственном языке. «При использовании шведского как государственного, — гласит закон, — не допускается использования слов knulla, fitta и kuk».

Шведская общественность в шоке. Вскоре, правда, выясняется, что никто точно не понимает, как это – «использовать шведский как государственный». В смысле, в рассылках из налоговой? В названиях мебели из «Икеи»? Ну, тогда ничего. Жить можно.

Однако не тут-то было. Ёбнутый молнией риксдаг понимает свой промах. Он начинает штамповать более конкретные запреты.

Ррраз! – и слова knulla, fitta и kuk запрещено говорить по радио и телевизору.

Два! – и фильмы с ними запрещено показывать в кинотеатрах.

Три! – их запрещено употреблять в СМИ.

Четыре! – их запрещено произносить в публичных выступлениях.

Пять! – их запрещено писать в популярных блогах.

Шесть! – их запрещено говорить в театрах.

Семь! – книгу, в которой хоть раз встречается хотя бы одно из этих слов, можно продавать только в запечатанной упаковке с наклейкой «Содержит плохие слова».

Восемь! – любая социальная сеть обязана в течение суток удалить любой пост с любым из этих слов по первому же требованию.

А за нарушение запретов – штрафы и отзыв лицензии.

Пока читатели шведского перевода моего текста пытаются себе такое представить, читатели русского оригинала испытывают невольную радость узнавания. По крайней мере, если они, как и я, родом из Российской Федерации. У нас вся эта антиутопия давно одобрена Госдумой в трёх чтениях и подписана Путиным.

Вернее, не так уж давно. Закон о госязыке с туманной формулировкой об «использовании русского как государственного» существует с 2005-го, но все конкретные запреты на использование «плохих слов» (см. выше) приняты за последние десять лет – после того, как путинская олигархия решила стать оплотом «традиционных ценностей».


Näverbrev 955, Novgorod, 1140-1160.

При этом русские «плохие слова» не перечислены ни в одном из многочисленных запретов на их употребление. Объяснять, какие именно слова «плохие», якобы должны «эксперты-филологи», у которых «есть соответствующие словари и исследования». В переводе с языка депутатов Госдумы на человеческий это означает: всем и так должно быть ясно, о чём речь.

Российские запреты на мат очень показательны. Они, во-первых, иллюстрируют ритуальный характер немалой доли нынешнего российского законотворчества как такового. Настоящая власть в России принадлежит тем, кому закон не писан, – администрации президента и силовым органам. Основная роль Госдумы – снабжать силовиков формальными поводами для произвола и совершать магические пассы, изображающие борьбу за «нравственность».

Во-вторых, запреты на мат свидетельствуют о вере в магическую силу самого мата. И в этом смысле Госдума вполне отражает российское общество. В середине десятых 87% россиян поддерживали запрет на любое использование мата в публичной сфере. 37% клялись, что «никогда» не говорят матом. Лишь 10% готовы были признаться, что матерятся «часто».

Эти цифры выглядят особенно дико, если учесть, что русские матерные корни несравненно функциональней своих ближайших эквивалентов в том же шведском. Русский, как и все славянские языки, обладает пышной морфологией. Любой расхожий русский корень можно обвесить со всех сторон приставками и суффиксами. Едва ли какие корни демонстрируют это с большей наглядностью, чем -хуй-, -пизд- и -еб-: охуенный, хуеватый, хуёвина, хуйня, прихуячить, отхуярить, пиздец, пиздеть, спиздить, пиздануть, пиздатый, припизднутый, ебанутый, невзъебенный, выебнуться, съебаться, наебениться и т. д., и т. д., и т. д. Всякое событие, связанное с сильными эмоциями, можно запросто описать при помощи мата. И невероятно даже не то, что более трети россиян якобы не используют всё это лексическое богатство в собственной речи. Главная дичь в том, что чуть ли не девять из десяти ничтоже сумняшеся одобряют запрет на его использование в кино и литературе.

Здесь впору совершить экскурс в историю. По легенде, популярной среди носителей русского, мат попал в русский язык из речи монголов, во времена Золотой Орды. Но это, конечно, полная хуйня, причём хуйня с откровенно расистским душком – дескать, азиатские варвары заразили невинную Русь «сквернословием». Все главные матерные корни восходят как минимум к праславянскому, а то и к праиндоевропейскому. В знаменитой новгородской берестяной грамоте №955 (XII век) Милуша пишет Марене: пускай твоя дочка поскорей выходит замуж за Сновида – «да напьётся пизда». В грамоте №35 из Старой Руссы (тот же XII век) один брат наставляет другого: «еби лежа», то есть «не выёбывайся».

Как видно из письма Милуши к Марене, слово «пизда» не просто имелось в древнерусском – оно не считалось неприличным. Грамота №955 снабжена красивыми буквицами и даже картинкой, чтобы выглядеть поофициальней и попраздничней; как-никак, речь идёт о браке. Превращение обыкновенного слова, обозначающего женский половой орган, в страшный-ужасный мат случилось гораздо позже – когда половое ханжество и, самое главное, определённая манера речи стали важнейшими маркерами социального статуса.

Из этого не следует, что древнерусское общество было эгалитарным и сексуально раскрепощённым в том смысле, какой мы вкладываем в эти понятия сегодня. Совсем не следует. Просто та специфическая «утончённая» форма чопорности и неравенства, которая стоит за отношением к мату, сложилась в России примерно тогда же, что и в Европе: в «галантном» XVIII веке и викторианском XIX.

Праведный гнев и/или брезгливость, охватывающие многих носителей русского при виде слова «пизда» или «хуй», – в немалой степени наследие российских дворянских гостиных и прежде всего правил межгендерного общения в этих гостиных. Если мужики в деревнях могли таскать баб за волосы и выбивать им зубы без куртуазных изысков, то дворянам послепетровского образца приходилось ставить женщину на место как-то иначе. Другими словами, и в европейской, и в российской элите произошёл ребрендинг патриархата. Обращаться с дворянками просто как с имуществом стало не комильфо, однако держать их за вечных детей никто не запрещал. Русская классика пропитана этой «галантной» инфантилизацией женщин. Хорошая дворянка, как мы помним со школы, – это «чистейшей прелести чистейший образец». Она имеет «головку» вместо «головы», «ножки» вместо «ног» и воркует о чем-нибудь не слишком взрослом – как правило, по-французски и уж во всяком случае без «грязных» слов.


Näverbrev 955

В общем, как написала поэтесса Екатерина Симонова, наша современница, в самом что ни на есть XXI веке:

У порядочной девушки на словах нет вагины, пизды, вульвы,
Вообще первичных половых признаков.

На этом месте у шведских читателей (особенно если они, как одна моя знакомая, фанатели в юности от Александры Коллонтай) возникнет закономерный вопрос: погоди, а ваша знаменитая революция? Даже у нас тут, в Швеции, без революций, чопорность как-то за двадцатый век порассосалась. Пизды с вульвами появились у всех, включая обеспеченных белокурых девушек, голосующих за правых. А у вас большевики прогнали и поубивали всё дворянство. Как же дворянские представления о гендере и языковых приличиях выжили в СССР?

У большевиков поначалу и правда была на редкость либеральная политика и риторика в половых вопросах. Только длилось это недолго. СССР, при всём его официальном культе прогресса, имел три ключевые черты всякого консервативного общества: сплошных мужчин у власти, системную показуху и замалчивание проблем. В советской публичной сфере врали и недоговаривали обо всём – в том числе об очевидном. Патриархальная лакировка сексуальной и гендерной действительности легко вписывалась в тотальную советскую лакировку реальности как таковой. У советских гражданок «не было» проблем с едой, жильём, одеждой и свободой слова, а заодно, до кучи, у них «не было» пизды, клитора и месячных.

Снова Екатерина Симонова:

«Помните, ещё тогда не было прокладок –
Просто стирали тряпки, каждый день стирали тряпки.
Нужно было только получше прятать их, пока сохнут –

Стыдно, если кто-то из мужчин увидит».

Если проблем с товарами и политическими правами «не было», потому что СССР был лучшей страной на свете, то гениталий и месячных «не было», потому что иметь их было «некультурно». Большевики быстро свернули эксперименты с новой «пролетарской» культурой, популярные в первые годы их власти, и установили культ «высокой культуры», в основе которой лежала – и продолжает лежать – классика дворянского искусства.

Слово «культ» здесь не означает, что сама эта классика чем-то эстетически плоха; она, стоит ли говорить, местами великолепна. Культовый характер носила – и продолжает носить – подача этой классики. Гуманитарная сторона советского образования была вполне классической и по содержанию, и по сути: она заключалась не в обучении анализу и критическому мышлению, а в усвоении готового культурного кода. Спору нет, лицом страны были рабочий и колхозница, но открывать рот в публичной сфере рабочему и колхознице дозволялось лишь тогда, когда они говорили по бумажке казённым и/или пафосным языком, выцеженным из речи своего официального классового врага – дореволюционной аристократии.

Чтобы понять отношение к мату, остаётся лишь добавить в этот ядрёный замес из патриархального ханжества и культурной зубрёжки нравственность. В СССР «высокая культура» – опять же, как водится в консервативных обществах, – была крепко спаяна с представлением о высокой морали. Обвинение в «некультурности» было равносильно обвинению в безнравственности.

В нынешнем русскоязычном мире эта спайка хоть и ослабла, но никуда не делась.

Учитывая, что образцом «культурности» служит небольшая (и нередко уже мёртвая) часть образованной элиты, большинство носителей русского языка заведомо «некультурны» или «не вполне культурны». А значит, они всегда могут навлечь на себя обвинения в нравственной неполноценности. Использование мата, независимо от цели, – высшее проявление «некультурности», и столкновение с матом «на людях», в публичной сфере, видимо, вызывает у многих нечто вроде моральной паники и защитного рефлекса: скорей отмежеваться, откреститься от «скверны». Борьба с матом – легкодоступный суррогат борьбы за мораль, причём прежде всего свою собственную.

Верное и обратное: сознательное употребление мата в публичной речи автоматически бросает вызов системе – причём сразу всей системе. Именно этот вызов я отчётливо помню в реплике тёти Тамары:

— Костя там по-английски разговаривает, а я хожу с голой пиздой.

Тётя Тамара материлась сравнительно редко – как говорится, «по делу». В данном случае дело было более чем достойным: я, избалованный единственный сын, который с раннего детства имел возможность досыта есть, пинать хуи и читать книжечки, учился теперь на инъязе и якшался в Питере с интеллигенцией и американцами, весь такой молодой, чистенький и охуенно «культурный». Я был наглядной, пиздящей по-английски демонстрацией несправедливости этого злоебучего мира. В другой раз тётя Тамара перенесла бы такую демонстрацию молча. Но, видимо, не с похмелья в начале дня.

***

Закончить этот затянувшийся текст хочется на какой-нибудь ударной ноте. Пусть этой нотой будет вот какое наблюдение: кажется, мы живём в неповторимую эпоху, когда протестный потенциал русского мата используется на все сто.

В фольклоре мат процветал всегда, но в публичное «авторское» искусство начал проникать в восьмидесятые, во время перестройки. Как изобразительному средству мату тогда крупно повезло: он попал в песни Егора Летова и Янки Дягилевой, двух безусловных гениев сибирского панка. После распада СССР это везение на какое-то время кончилось. В полном соответствии с ролью, отведённой ему в патриархальной системе координат, мат, как правило, служил в кино и музыке проводником токсичной маскулинности а ля рюс.

Но в новом веке случились три вещи: путинский «консервативный поворот», торжество соцсетей и вступление глубоко несоветских миллениалок, а затем и зумерок, в активный творческий возраст. Пока путинский режим, состоящий из стареющих мужиков советской закалки, отстаивает «традиционные ценности», русскоязычные девушки создают в интернете поп-культуру, в которой есть что угодно, кроме чопорности и токсичного мачизма.

Выше я цитировал стихи из хрестоматии «Поэтика феминизма», но сейчас я говорю даже не о фем-панке вроде группы «Позоры» («Я буду ебаться только с сексистами, то есть буквально со всеми»). Речь именно о массовом искусстве – о том, что собирает сотни тысяч, миллионы просмотров и прослушиваний:

Все думают я милая
А я ругаюсь матом
Вы говорите «добрая»
А я пошлю вас на хуй

Эту песню девичьего дуэта too much, от которого за версту разит ушлым продюсером, наверное, не назовешь эталоном политически сознательного феминизма. Но часть её успеха явно кроется в вызове, который женский мат автоматически бросает инфантилизации женщин – гнилой разводке про «чистейшей прелести чистейший образец», которому не положено выражать никаких эмоций, кроме восторга и умиления. На текущем этапе истории русского языка самая невинная гетеронормативная песенка про секс или японские мультики ещё звучит как дюжина ножей в спину патриархата, если поётся девушкой и матом:

Пошёл на хуй со своей молекулярной физикой
Я хочу трахаться и хочу быть твоей

(Алёна Швец)

Я милая что пиздец!
Милая что пиздец!
И если мы в аниме
То называй меня Рем

(Лесли, Molly Moon)

Не спрашивайте, что такое «Рем», я не знаю. Не знаю я и как долго протянется это прекрасное время многозначительного гёрлпауэрного мата в русскоязычной поп-музыке. Надеюсь, что не слишком долго. Не потому, что мат куда-то исчезнет, а потому что он перестанет быть матом: корни -хуй-, -пизд- и -еб- из магических символов Преступной Некультурности перейдут в обыкновенный грубый регистр, уместный в одних контекстах и ненужный в других. Как это случилось со шведскими словами kuk, fitta и knulla.

Русский мат остаётся матом, покуда в русскоязычных обществах доминируют традиционные ценности: власть мужчин, показуха, замалчивание и кастовая система, завязанная на «культурности». Чем меньше всего этого, тем видней, что употребление мата как такового не имеет ничего общего с этикой. Екатерина Симонова хорошо сформулировала отношение к «плохим словам», которое, надеюсь, будет обычным для взрослых носителей русского языка в не очень далёком будущем: «…мат меня не пугает, не тревожит, не привлекает, не возмущает, не восхищает. Это просто одно из многих художественных средств. Какие-то моральные выводы здесь делать нет смысла, потому что их просто не существует».

От себя добавлю: чем меньше мы зацикливаемся на мате, тем проще обсуждать языковые явления, которые действительно связаны с этикой. Словоупотребление делается этической проблемой, а не вопросом «хороших манер», когда оно бьёт сверху вниз по живым людям. Именно в этом, скажем, кроется фундаментальная разница между неприличностью слова «хуй» и неприемлемостью слова «жид» в современном русском.

Впрочем, это тема для другой большой статьи о нормативных аспектах языкового поведения. А сейчас, под занавес, позвольте процитировать частушку, которую пела с подругами моя бабушка Валя в деревне Крапивно Гдовского района почти девяносто лет назад:

Эй крапивенски мальчишки
Чем вы рыбу удите?
Обсмеять вы нас хотите
Хуеваты будете!

Стоит помнить, что гёрлпауэрный мат родился не в соцсетях и даже не в перестройку.

Konstantin Zarubin • 2022-02-01
Konstantin Zarubin är författare och språklärare, och skriver gärna om nästan allt men helst om människor som älskar böcker, vetenskap och självrannsakan.


Lyktan är en flerspråkig kulturtidskrift med ett särskilt intresse för mötet mellan språk. Med utgångspunkt i ”konst för alla” skriver vi om konst, kultur och flerspråkighet. Vi är politiskt och religiöst obundna och drivs fristående med Konstfrämjandet Västmanland som huvudman. Kontakta oss