– Ты как солнце!

Говорил мне мой друг Киря много лет назад. Киря – сокращенное от имени Кирилл. Почему-то у студентов принято присваивать короткие и странные имена друг другу, традиция такая. Меня, например, звали Стремка, заноза по-беларусски.

Мы оба я и Киря первокурсники юрфака. Рядом со мной он кажется щуплым, и ниже ростом. У него, как и у меня, сознание притягивает и взращивает множество диковинных фантазий, историй, порывистых и смешных. Он мне нравится. Но мы так и не смогли сблизиться.

– Ты как солнце, говорит он, – когда смеёшься, то голова превращается в светящийся шар, но к тебе нельзя приближаться, обожжётся можно.

У меня и правда голова словно оранжевый круг с торчащими протуберанцами. Эффект отросшей стрижки.
И тут же перед глазами возникает известная всему Минску голова Ленина с волнами развивающихся ушей, непропорционально больших. Неясная задумка скульптора. Может это знамя коммунизма полощется за головой вождя, но почему? Скульптура небывалая, новаторство и модернизм. С тех пор как ее установили на выходе из метро «Площадь Ленина», к ней как на экскурсию съезжаются люди, поглазеть, повеселиться.

Времена такие. Страна Советов накануне перестройки.

В стране, по негласным законам, всеми доступными способами взращивалась любовь к Ленин, который оставался вечно живым хотя уже давным-давно умер. На крышах домов помещали крупные буквы, складывающиеся в лозунги: «Ленин жил! Ленин жив! Ленин будет жить!»
Или: «Ленин с нами!»

Захудалые колхозы назывались именем «Ильича», или «Заветы Ленина», или «Ленинский путь».
22 апреля, в день рождения Ленина, вся страна в обязательном порядке выходила на Ленинский субботник. Убирали улицы, дома, работали на производстве бесплатно… Символом служил портрет, на котором Ленин несет на плечах бревно в один из таких субботников.

Куда делось это бревно, которое он нес на плечах, и куда он его нес осталось неясным. Существовало множество легенд и анекдотов по этому поводу.

После перестройки Ленина мало-помалу забыли. Похожие как братья близнецы памятники Ильичу, с широко расставленными ногами, в расстёгнутом пальто, с вытянутой рукой, крепко сжимающей кепку, – снесли. Но не везде.

– На месте памятника Ленину в Минске мы поставим памятник Микки Маусу! Шутил мой знакомый американский юрист.
И я, и мои друзья тогда искренне верили, что перемены в Беларуси неизбежны, и можно будет вскорости провести демократические выборы, поменять власть. Мы надеялись. Мы ждали этого. И смеялись ха-ха-ха! Микки Маус вместо Ленина! И что же?
Ленин по-прежнему стоит на своем месте. Перед Домом Правительства. И кепка в вытянутой руке. И пальто распахнуто. Все как тогда.

Фотография 1920 года, на которой Ленин держит посох — мотив, широко используемый в советской пропаганде. Изображение: Wikimedia Commons

Меня там нет, как и многих моих друзей, уехавших, умерших, отбывающих срок в колониях за то, что хотели перемен. Все разлетелись как бильярдные шары. Как будто кто-то прицельно разбил удачную, вроде бы, комбинацию, и теперь все лысые шары в своих лунках, кто где.

Памятник Ленину стоит как раз напротив университета, и того самого анатомического театра, в котором у нас, студентов юридического факультета проходили практические занятия по военной подготовке. Девушкам надлежало стать на случай войны медсестрами запаса, а юношам – военными специалистами.

Сегодня день практических работ в анатомическом театре. Попросту говоря в морге.
Огромная голова Ленина встретила всех приехавших на занятия на станции метро безжизненным взглядом бетонных глаз.

В центре круглой комнаты, освещаемой искусственным светом, на большом металлическом столе распластано тело покойника. Нам предложили расположиться на скамьях, возвышающихся, как в амфитеатре, чтобы наблюдать как производится вскрытие мертвого тела, с комментариями врача- криминалиста и демонстрацией деталей.

Из этого амфитеатра меня вынесло на волю волной поднявшейся к горлу рвоты на первой же минуте действия. Назад я не вернулась.
За мной выбежал Киря.

Он решительно обнял меня, и я почувствовала, что прислоняюсь головой к его плечу. Но, поскольку меня не часто обнимали до этого, я не знала, что делать с руками, и просто положила их ему на лопатки. Так мы стояли какое-то время, и я подумала, что вот сейчас он меня поцелует. От этой мысли мне стало страшно. Горький привкус во рту еще более усилился.

Но Киря меня не поцеловал. И это было намного лучше, чем если бы он это сделал.

– Меня сейчас вырвет! Пробормотала я, и отодвинула Кирю, чтобы не испачкать, если это вдруг случиться.
Он несмело хохотнул:

– Да ладно! Что за нежности! Ты шутишь?

– Не шучу!

Я внутренне протестовала, опровергала каждое его слово. В тот момент, как-то само собой получилось, что ощущения от расчленения трупа, совместились в моем сознании с образом Кири. И потом, каждый раз, как только я встречала его, – сразу вспоминала, как выскочила из морга, попала к нему в объятия, и тот мерзкий вкус во рту, и рвотные позывы, и страх одновременно.

С Кирей мы встретились случайно, спустя лет десять, на том же месте у головы Ленина. Я к тому времени работала адвокатом и активно защищала всех сопротивляющихся власти.

– Наслышан, наслышан о твоих подвигах!

Бодрый его голос ничуть не изменился и вызвал во мне бурю воспоминаний.

– Привет! А ты где служишь? Как дела?

– Я начальник следственного отдела в …

Он назвал место работы.

– Хотим вот тебя к нам позвать, место хорошее, зарплата тоже, будешь моим замом?

– Нет, спасибо, – не раздумывая отказалась я, – меня все устраивает.

– Ну смотри. Передумаешь – позвони мне!

И сунул в мою сумочку визитку.

И вот мы стоим напротив друг друга. Между нами голова Ленина. Люди проходят мимо, спешат по делам, поезда в метро с шипением закрывают двери и трогаются с места.

– Как прошел твой день?

С интонацией близкого человека, которая совсем не шла к форме с погонами, поинтересовался он.

Я даже не знала, что ему ответить. В двух словах ведь не расскажешь, что день начался с того, как в мой офис, располагавшийся в подвале жилого дома, пришел человек в рваных носках и в пластмассовых шлепанцах. Холодное дождливое утро. Он прятал ноги под столом, пока я писала ему жалобу. У него незаконно отняли права на вождение, а он водитель грузовика, и это единственный источник существования его, и членов его семьи, включая двухлетнего ребенка. Он забрал жалобу и пошел подавать ее в суд.
Я тоже направилась в суд, но в другой. Мой подзащитный- молодой оппозиционер, участник «Европейского марша».

Вчера в его квартиру ворвались человек пятнадцать милиционеров. Повод ворваться в квартиру был до банальности прост: якобы в милицию анонимно позвонил кто-то и сказал, что из квартиры этого молодого человека слышен трупный запах. Придумано быстро и сработано четко.

И вот наряд милиции выезжает якобы проверить это анонимный звонок. То есть нет ли в его квартире трупа, который воняет. Юноша им дверь не открывает. Тогда они вламываются в окно, и проводят в квартире спонтанный незаконный обыск, забирают компьютер, и литературу для европейского марша, и его самого. Везут в отделение милиции, составляют необходимые документы, и направляют дело в суд.

Теперь суд. В помещении, холодно. Пальцы замерзли, писать трудно, и зубы стучат от холода, и от нервов. А накануне ночью, когда его привезли в милицию, туда же приехала его жена, которую так и не пустили в квартиру во время обыска, а у него при обыске отобрали мобильный телефон, чтобы не сообщал никому.

Она обзвонила все отделения милиции, разыскала его, и вот приехала. А ей объявили, что еще не подобрали статью, по которой судить его будут. Хотя по закону статью ему при задержании должны были объявить.

Наконец они выбрали статью в кодексе, ответственность за то, что он ругался матом по дороге в милицию. Он, конечно, не ругался, интеллигент доморощенный, но его никто и слушать не стал. Суд признал его виновным и назначил 10 суток ареста. Свидетелями выступили 2 милиционера, не успевшие договориться и опровергали друг друга, когда я задавала им вопросы.

А потом дожидались решения судьи, забирали этого несчастного, и толчками в спину повели его к машине.

– Не смейте его толкать! – кричала я – вы не имеете права!

Но они только смеялись над нами.

За мной ковыляла с пакетами еды и теплых вещей его жена. У нее не взяли все эти вещи, не разрешили это сделать на фоне милицейского ликования по результатам рассмотрения дела. Она ковыляла потому, что во время обыска рвалась к мужу, в квартиру, а ей сотрудники милиции нарочно прищемили ногу металлической дверью. Но это не имеет никакого значения для суда, ведь мужа осудили за то, что он ругался матом.

В это время милиционеры рассказали секретарю суда, что на сессию ОБСЕ в Варшаву ездила группа белорусских правозащитников, один из которых представлен на получение нобелевской премии, и они там жили в дорогих гостиницах, питались вкусно и присутствовали на сессиях. А еще там присутствовала адвокат N., которая уехала из страны, и давно уже проживает в Европе.
Теперь она, по их словам, приезжала в Варшаву, представляла какой-то комитет защиты белорусских адвокатов.

О том, что существует такой комитет по защите белорусских адвокатов стало для меня полной неожиданностью. Я как раз была таким адвокатом, нуждающимся в защите, но никому не было дела до моих проблем.

Когда они упомянули N. я вспомнила, как до того, как уехать из Беларуси, она была членом административной комиссии адвокатов, и голосовала, чтобы меня исключили из адвокатуры за нарушение адвокатской этики. Судья написала на меня жалобу, что я нанесла непоправимый вред состоянию здоровья моего клиента Старовойтова, потому, что заявляла ходатайства об его освобождении из под стражи…И это вредило его здоровью, по мнению судьи, поскольку клиент нервничал. В жалобе было много пунктов, еще и то, что я, во время оглашения письменных материалов дела спросила в суде где 40 бутылок коньяка, которые следователи забрали у моего клиента во время обыска – и этим я оскорбила следователей, и на меня возбудили уголовное дело. Проверкой установили, что коньяк 40 бутылок изъяли, день рождения следователя Смоленцева отпраздновали, а я виновата в оскорблении следователей. Меня привлекали и к уголовной ответственности, но закрыли дело. А в рамках гражданского дела взыскали с меня (за мой вопрос про коньяк) в пользу следователя Смоленцева около 600 долларов, что для меня по тем временам была довольно большая сумма денег. Вдвоем с маленьким сыном мы едва сводили концы с концами.

Постановлением суда мою старую машину Мазду арестовали в счет возмещения денег. Мне пришлось ее продать и заплатить Смоленцеву 600 долларов. Он потом еще и на компенсацию подавал, то есть на то, что я не своевременно оплатила ему долг, и я еще 160 долларов ему выплатила.

Так что теперь я езжу на метро.

Об этом я думала, возвращалась поздно вечером после суда по раздолбленному бульвару. Продрогшая, почти плакала от бессилия и беспомощности. А впереди меня по скверу шла парочка молодых людей. Они целовались, и говорили друг другу какие-то шалости. Им было безразлично, как проведет 10 дней, и за что, незаконно осужденный человек. По щекам у меня потекла тушь. Дома я сразу же пошла в душ.

Так что же я могу ответить Кире на его простой вопрос о том, как прошел мой день?

– Как обычно, все хорошо!

И он берет мои руки в свои, и долго их держит, чуть сжимая.

– Победи их всех, Вера! И тогда мы заживем!

То есть я для него вроде сказочного персонажа, которому нужно победить дракона, чтобы все в округе зажили спокойно. А он подождет, значит, пока я не закончу всю эту историю. И уж потом заживет в полную силу, с благодарностью ко мне.
Все-таки правильно, что ничего тогда не случилось между нами.

Иногда самоуверенность мешает заглянуть в перспективу. Мне казалось, что я строю свою плотину, и могу победить океан. Но океан то уже подступал. И меня могли ведь просто арестовать и посадить надолго, как других, посмевших сопротивляться режиму. А я не замечала, что свобода, даже очень ограниченная, все-таки свобода.